Причитания Домового, проживающего в уединенной лесной сторожке...

Причитания Домового, проживающего в уединенной лесной сторожке, прочими господами именуемым царевым домиком на болотах.

Охо-хо, грехи наши тяжкие, все плохо. Сначала, стал быть, причитал я, что хозяева мои решили дом покинуть и уехать в страну какую-то нехристьянскую, от добра - добра искать. Но то было еще в сентябре, когда куча неприятных гостей побывала в нашем доме. Сильную я кручину испытывал, что всякие ходют, а потом лапти пропадают, но вроде как все тогда разъехались, хозяева присмирели, и вроде как отъезд решили отложить до «лучших времен».

Ну, а пока хозяйский сын Володимир к свадьбе с Аленушкой готовился. Я про то тоже тихо радовался, вот, думал, поженятся, детки пойдут, и нипочем молодые в чужедальние земли не тронутся. Да токмо напасти все в доме от приезжих, кои понаехали с 1 февраля 1741 году от рождества Христова . А до этого числа Аленушка, шибко беспокойная стала какая-то, все уговаривала Володимира клад какой-то перепрятать. Ну, что за клад, я токмо немного знаю. Карту они рисовали какую-то угольком, да за печкою прятали эту карту, да про брульянт какой-то тихо шептались. А тут как раз гости. Госпожа Ягужинская приехала (не в первый раз, кстати), г-н Лядащев, да еще г-н Миних с девицею Софьей Менгден. Тут Аленушке вовсе страшно стало за какой-то свой клад. И так она, сердешная, убивалась по идее его перезахоронить, что отец Володимира, Каллистрат Иванович, да сам Володимир её заперли, чтобы она не бесновалась. Ну, девка, конечно, как говорится, волос длинный имеет, да ум короткий, в окошко и убегла, а в то время как отец её, да жених, да цыган заблудший гостям прислуживали. Да токмо я про то не ведал, ибо с утра бражки, хозяином ставленой, хлебнул за приезд гостей, а к вечеру спать залег пораньше. Слышал токмо, что хозяин с сыном Аленушку вроде как потеряли.

Поутру проснулся, чтобы как есть проверить, кормлена ли скотина в хлеву, топлена ли печь, почищен ли снег, ан вижу - нету Аленушки. Ну а уж потом её и нашли в лесу, сердешную, злодеем неведомым погубленную, безвинно задушенную. Я узнал, когда в дом её принесли. Да токмо немец проклятущий, Миних, не велел её в доме держать, потому как свояченица егоная, девица Софья, как завопит, что она не хотит с трупом в одном доме находится, так Миних хозяину Каллистрату Ивановичу и говорит, что раз Аленушка православная, пусть он её из дому везет куда хочет, в церкву православную, пусть попу платит, Чтобы три дня над убиенной молитвы читал, но чтобы духу покойничьего в домике не было. А Володимир-то как убивался слезно, но его не пустили господа с Аленушкой, сказали, чтобы им прислужничал.

Ну так поплакал и я над болезною, да попрощался с хозяюшкой. Вот тебе - ни свадебки, ни детишек маленьких... Прощай, Аленушка, на этом свете, видать, и не свидимся боле...

Уехали оные, я опять из хозяйского кувшинчика бражки хлебнул за помин души, да спать залег. А на следующий день и того хужее. Опять понаехали в придачу к первым! Поначалу девица прибыла, Катерина Скавронская, я ту девку знаю, в прошлый раз ей в постелю гадюку подкинули, визжать она умеет знатно. А потом приехали г-н Воронцов и девица Анна Долгорукая. Тоже старые знакомцы. Ну и опосля хранцуз притащился - Шетарди. Что про все то сказать? Шетарди с Катериной делали вид, что у них всяко-разна любовь, но токмо спать хоть и в одной комнате легли, да на разные постели. А девица Софья рыдала
полночи, подушку слезами всю промочила. Так тот Шетарди под её дверью рыдания те слушал, а за Шетарди Миних наблюдал.

Ну дак я опять бражки пригубил, да спать залег. А потом среди ночи просыпался. Там приехала девица Головина и девица Блументрост (вот ведь язык сломаешь, пока выговоришь это басурманское имечко)

А поутру в санях, самолично ими управляя, приехала еще одна старая знакомая - Шереметьева-Долгорукая.

Я уже и не знал, как в конюшне лошадей теснить, а господа прибывали и прибывали. Уж и порядок не упомнить.

И Вера Дмитриевна Рейгель приехала с Лёвенвольде (старые знакомцы), и девица Катерина Кар с гардемарином Павлом Гориным и г-жой Зиновьевой, и еще охотнички - Корф Николай Андреевич (одно что имя вроде как православное, а судя по говору - все равно немец поганый) и вторая девица Скавронская - Анна. А уж под вечер солдатик забрел - Иван Сусанин. Говорит, вел он господ Ушакова и Салтыкова из Тайной Канцелярии в имение какое-то, решил дорогу срезать, дак господ из Тайной Канцелярии потерял в пути, сам заплутал, насилу выбрался. Что-то я про семейство этих Сусаниных слыхал... потомственные
они поводыри...

Ну дак вот, дальше-то смутно все было, пытался следить за всеми, потому и воспоминания обрывочны. Поначалу Володимир с Будулаем (это так цыгана звали) и с солдатиком на кухне картофель чистили. Картофель - еда иноземная, непривычная и невкусная, но репу Володимир знатным господам парить не стал. Самое вкусное для себя приберег. Но вот корову зарезать пришлось... ну дак вот, господа, проголодавшиеся основательно, сновали туда-сюда из столовой на кухню и проверяли степень готовности энтого самого картофеля. И попутно играли в энтот, как его, бильярд. Откуда стол бильярдный Каллистрат Иванович вообще приволок - про то неведомо, по мне - дак пустое занятие - шары палками по столу гонять. Но господам сия забава нравилась, и они с детским восторгом ею занимались, потому как дворянскую дурь девать было некуда. Нет, чтобы дорожки от снега почистить или дров наколоть!

Пока суд да дело, Аннушка Скавронская рассказывала девицам про Аленушку нашу, то она-де её самолично знала, и что Аленка ей юбку в прошлый раз испортила, опрокинув на неё чай. Ну, то что знакомы они были, я знаю, а про испорченную юбку - вранье несусветное, уж я знаю, что было на самом деле и как весь этот бабий базар стращал девчонку... И ведь хоть бы добрым словом помянула покойницу!

А потом в сенках шум, крики... какого-то раненого отрока принесли. Весь в снегу, рукав - в крови... энтот отрок оказался курсантом навигацкой школы Никитой Оленевым. Мне подумалось, что надо бы двери заколотить, чтобы больше никто не притащился, но не мог внушить эту мысль Володимиру, потому как ему вообще не до меня было с таким-то количеством гостей. Им вишь что надо: напоить, накормить, в бане попарить. У, трутни. Cейчас, словцо покрепче припомню, а - экс-пу-ла-та-то-ры! Кабы не Будулай с Сусаниным, ох, худо бы пареньку пришлось в одного. А как картошкой всех накормили, стали гости хозяину
пенять, отчего самовар прохудился и он их мало чаем поит. А чего прохудился? А меньше г-ну Лядащеву накануне надо было чаи гонять! А то самовар прохудил и слинял сам, чтобы денежку не платить за испорченное имусчество!

Внизу г-н Левенвольде получал упреки от госпожи Ягужинской. Анна Гавриловна ждала его в этом домике уже три дня, а он опоздал. Да еще и явился с Верой Дмитриевной Рейгель. «Где-то в глубине души вы все-таки подлец!» - в сердцах высказала она, на что Левенвольде расцвел в улыбке опытного бабника... ну или как это на деликатном языке? - опытного соблазнителя, вот. Потом они долго перепирались, после чего очередной перл слетел с уст Анны Гавриловны: «А вы на самом деле умнее, чем выглядите!» Надо было видеть, как вытянулась физиономия у господина гофмаршала. После этого он все крылатые изречения г-жи Ягужинской записывал в книжечку. Вообще с этой книжечкой отдельная история. Потому как Лёвенвольде все время в неё что-то писал. Особливо он уповал на записи, когда объяснял, что он на самом деле не допрашивает. «Нет-нет, что вы, не подумайте, что это допрос, - говаривал Лёвенвольде, вызывая в течение вечера к себе кого-нибудь для взятия очередных показаний по поводу творящихся в округе беззаконий. - Но я все-таки запишу!»

А разбирался гофмаршал со всем на свете. Прервался он только на ужин. И все радостно его поддержали. Кстати, я тоже себе кой-чаго уворовал. Кстати, не такая гадкая это картошка на вкус. А то ужо больно я переживал, когда по весне Каллистрат Иванович полполя заместо репы картошки насадил... ах, о чем это я?..

Итак, разобрамшись с ужином и убедившись, что баню растопили, я проследовал наверх. И таких страстей насмотрелся, что ажно мороз на коже!

Девица Анна Долгорукова немку эту - Эмму Блументрост в угол загнала и кричит: «Отдавай мои бумаги!» а та смотрит на неё большими немецкими глазами и утверждает, что никаких бумаг она у неё дома не брала. И тут эта девица Долгорукова, одно что тонка, как камышинка, как ножик из рукава выхватит! И к горлу немки с этим ножом! А Эмма как завизжит, чтобы её спасли, значит. Я думал, полдома на этот визг прибежит. Но не тут-то было. Никто не услышал! Но девица Долгорукова, видать, убивсто не умышляла, а токмо решила эту немку попугать, чтобы та ей отдала какие-то бумаги, утащенные из её дома. В
общем, обе стояли, перепирались и толкали друг друга в грудь. Эмма пройти хотела, а Долгорукова её никак не пущала. В общем, потом Эмма все-таки оттолкнула от себя Анну и выскочила. Прибежала вниз, села промеж гардемаринов и сказала, что с ними она чувствует себя в безопасности. Оба поинтересовались, не угрожает ли Эмме Лаврентьевне опасность. Но она ничего им не сказала по энтому поводу. Видать, чегой-то скрывала все-таки. Наверное, все-таки выкрала она какие-то бумаги у Анны Сергевны.

А потом наверху в коридоре подслушал разговор девицы Натальи Головиной с курсантом Оленевым, тем самым, раненым отроком. Она сподозрила его в умысле супротив её батюшки. Что он, мол, оглоушил батюшку, а потом поджог дом и спас оглушенного. Курсант не понимал, Зачем ему было ей все тогда рассказывать, Если он умышлял супротив г-на Головина. Но девица решила, что таким образом курсант решил выслужиться. В общем, ничего они на моих глазах не решили, и разошлись. Девица ушла вниз, а курсант достал из-за пазухи какое-то письмо, вскрыл его и прочитал. По мере прочтения лицо его вытягивалось больше и больше. После этого он пробормотал что-то вроде того, что это письмо - смертный приговор, что ни в какие заговоры он с прусским двором вступать не хочет. а потому потом сжег письмо в бане... От греха подальше... так что про то, что было в том письме так напугавшее пятнадцатилетнего отрока, никому не ведомо.

А еще чуть позже тут же наверху у лестницы г-н Левенвольде допрашивал Володимира о том, что было в лесу... в дамской комнате напротив было шумно сначала. Потом, чувствую, затихли, и в дверную щель стало видно, как кто-то в платье тихонечко подкрался к двери и стал подслушивать. Впрочем, этим двоим в коридоре скрывать было явно нечего, говорили они в полный голос. Володимир очень уж хотел дознаться кто убил его Аленку, и рассказал Левенвольде, что они с Аленкой Меншиковский брульянт нашли, да как перепрятали, да как Аленка из дома убегла... в обчем, они рассказывали, а за дверью подслушивали. Судя по синему платью - подслушивала Аннушка Скавронская. А может просто прислонившись к двери стояла.

Впрочем, гофмаршал пошел вниз на кухню, которую облюбовал в комнату для допросов. При мне он допрашивал Будулая на предмет смерти Аленушки. Будулай вспоминал мучительно и с перерывами, но нового в разгадку таинственной смерти не внес, но поставил под подозрение господина Лядащева и г-жу Ягужинскую. Однако Лядащев бессовестно скрылся еще до приезда всех, а потому ничего не оставалось, как выспрашивать Анну Гавриловну. Но её Лёвенвольде спросил до моего присутствия. Тогда Лёвенвольде вызвал курсанта Оленева. Оленев не сообщил ничего интересного, а вот после него вызвали г-жу Шереметьеву-Долгорукову, которая под великим секретом поведала гофмаршалу, что у неё неизвестный похититель выкрал трехлетнего сына Митюшу. Вставал вопрос: зачем? Лёвенвольде ломал себе голову, пытаясь понять мотив похищения. Наталья Борисовна намекнула, что скорее всего неизвестный похититель использовал её в каких-то корыстных целях. Но в каких именно - не сказала, в результате г-н гофмаршал зашел в тупик. Но во всем он подозревал Шаторди. Но потом пришел тот самый Шаторди и они стали подозревать всех вместе. Но вот девица Менгден не дала себя подозревать, она резво впорхнула на кухню, узнала, что там идет скучное следствие. А не интересные сплетни и упорхнула обратно. А тут еще появилась Аннушка Скавронская, девица хитрая, и позвала Лёвенвольде к себе пить белое вино. Левенвольде ушел вкомнату, и за ним захлопнулась дверь.

Внизу Миних издевался над курсантом Оленевым.

- Как фаша фамилия, говоритте, Лосеф? Нетт, Оленефф? А лось и олень это не одно и то же? Может фы фсе-таки Лосефф? Ничего, бываетт... в России все Лосефы.

Оленев багровел от гнева, но очи держал долу, как положено отроку...

А ежели вспоминать все, то хоть и не попорядку, а припоминается случай, как курсанты решили с места на место бильярдный стол перетащить. Ну, мало того, что стол тяжеленный попался, дак у него еще и ножки отваливались. И как только курсанты столешницу приподняли, ножки, как есть все четыре, и отвалились. И стоят курсанты посередь столовой со столешницей, пыхтят, а ножки никто им не удосужится поставить на место но потом все-таки подсобили им. Сам Миних удосужился помочь мальчикам. А потом долго иронизировал:

- Фам господа курсанты, Я фижу, нравится стол туда-сюда носитть? А ттеперь отнесите его на место!

Потом была готова баня, народ пошел мыться... я хлебнул хозяйской бражки и пошел спать. Намучился я со всеми ними. Так что о событиях ночи не могу ничего сказать определенного.

Проснулся я с петухами. Володимир только-только шел укладываться спать. Целую ночь он шастал по лесу, по морозам в поисках не то отгадки смерти невесты, не то искал утерянный клад - брульянт Меншиковский. В общем, они легли спать, а мне не спалось, прозяб ночью. Печка, видать, погасла. Пошел, побродил. Тихо в доме, словно и нет никого, тоскливо. А как в комнату заглянешь - да на постелях такого насмотришься... в общем, побродил я, а потом на свою лежанку опять полез, тулупчиком накрылся - успею еще набегаться...

Как позже глаза продрал, так уж на кухне жизнь бурлит-кипит ключом. Ванька Сусанин картошечку подогревает, Цыган тут же суетится, и второй курсант - Пашка Горин. Чуть позже еще один отрок проснулся -
неизвестно чей заблудший ребятенок Николашка. Никто не сознавался, чей это ребенок, хотя Миних с вечор еще кричал: «Я слышать, он тут кого-то из присуттсттфующих называл папа!» все дружно оглядывались в поисках припрятавшегося отца...

Ну так вот, поели мы картошечки, сверху спустилась Вера Дмитриевна и молча сидела на кухне, отказываясь есть картошку. Ну, уж барыня, извиняйте, разносолов не держим, у нас крестьянская еда, померанцев не выращиваем, а ананасы и рябчиков вы, буржуи, дома откушаете.

Потом Горин вспомнил, Как кто-то рассказал ему рецепт хранцузской кухни - одна луковица на ведро воды. Поскольку в домике временно обитал один хранцуз (противный такой - как есть немец, в парике еще) - Шетарди, было решено устроить ему хранцузский завтрак. Иван Сусанин щедро резал лук в чугунок... Кухня ликовала, предвкушая, как хранцуз будет лопать свой луковый суп, тогда как другие будут кушать кашу на завтрак. Надо сказать, Иван Сусанин решил господ угостить самым главным шедевром солдатской кухни - кашей из топора. Признаться, я меня сердце кровью обливалось, Когда я увидел, как новенький колун погружается в самый большой чугунок, пока хозяин, Володимир то есть, дрыхнет без задних ног. Опять же и любопытно было, я вареного топора ни разу не пробовал. Вот случай и представился.

В это время искомый хранцуз, не подозревая о кухонном заговоре супротив него, спустился вниз и решил сыграть партию в биллиьярд с бароном Корфом. На кухне решили упросить барона проиграть в партию у Шетарди. Дабы в качестве приза вручить тому луковый суп. Корф долго отмахивался от назойливого отрока, но в конечном итоге вышел с ним в сенки. Уразумел, в чем дело и решил, что ради возможности
сделать маркизу гадость (им, немцам, только колбаски подавай, они тонкостев хранцузкой стряпни не понимают) он готов проиграть. И барон честно продул Шетарди. После этого сияющий как начищенный самовар Горин вынес на подносе луковую гадость для Шетарди. И представьте себе, хранцуз расцвел, как подснежник на проталине, стал есть этнто варево. Не-е, русских умом хранцуза не понять! как же голодно в их Хранции, что они один вареный лук там лопают так, что ажно за ушами трещит?

А тем временем снизу спускались просыпающиеся барышни. Вот пришли две девицы - Катя Кар и Софья Менгден. И ну придираться к гардемаринам, что выправка у них не та, не военная. Сидят себе и хихикают. Хихикают и сидят.

Эмма Блументрост спустилась, но завтрака не дождалась, уехала куда-то.

А тем временем каша из топора варилась. Кстати, я заметил, что кроме топора в котелок добавили гречку, соль и маслице. Так что не один топор варили. Это порадовало. Я потыкал топор. Твердый, видать пока не уварился...

Но вот чудный запах разбудул весь дом. Народ стал подтягиваться к столу. Вернулась Эмма Блументрост, и тут выяснилось, что это и не Эмма вовсе, а Иоганна Блументрост... ничего не понимаю, а физиономия та же!

Прибежал Миних: «Фу, опять протифный русский каша. И всякие разные к ней крибочки! Фу!» А сам ложкой загребущей кладет и кладет себе в миску! Вот они немцы какие, все бы им ругать русское, да захапать себе меж тем побольше.

За столом этот Миних во всеуслышанье заявил, что он потерял «маленький такой фарфоровой табакерка»...

Что-то слишком много я в этот день слышал о маленькой фарфоровой табакерке... Более того, я её даже видел! Но так как одна особа очень внятно меня попросила: «Домовой, домовой, не рассказывай, что видел и слышал...», придется мне умолчать о многих подробностях, связанных с оной вещицей, хотя у меня такое подозрение, что о ней уже упомянули все, кто только мог. Но так как я домовой честный, особа была мне приятна, так и быть, смолчу...

Но вот разговор Миниха и Шаторди заслуживает внимания хотя бы потому, что оба громко говорили на эту тему, а не шептались в углу, как это делали прочие.

- У фас мой маленький табакерка? - вопрошал Миних.

- Клянусь Богом, я много слышал, но не разу не видел эту самую табакерку! - пафосно отвечал хранцуз.

Проходивший мимо цыган Будулай тут же поинтересовался, каким именно богом клянется Шетарди - православным или католическим. Все посмеялись. И тогда хранцуз поклялся Христом, что табакерку не видел. Миних сделал вид, что верит.

А потом Воронцов, Шетарди и Катя Скавронская ходили на охоту поутру - об этом рассказать стоит. Взяли эти особы у Ивана Сусанина ружье и пошли искать рябчиков. Ну я за ними увязался, знаю, что ружье без патронов. Даже любопытно стало как они им палить будут. С этим ружьем вообще смех один. Ночью Шетарди бегал по лесу с ним, искал рябчиков и кричал, что у него такое хорошее зрение, что он спящего рябчика вмиг найдет (ни одного не нашел, насколько мне известно). Может, правда потому, что цыгана брал в провожатые. А из них, из цыган те еще охотнички... Ну так это я отвлекся, вернусь к тем, кто ушлепал на охоту поутру. Эта подозрительная троица пошла с незаряженным ружьем на охоту.

Дальше выхода со двора они не ушли. Остановились у горки и начали обсуждать, что гонец из Версаля им подозрителен. Что почему-то им не перепало «подарков», которые должны были им причитаться. Что они только шкатулку нашли, трубку и платок, и более ничего. И тогда они решили, что настоящего гонца могли убить, шкатулку перехватить и гонца - завербовать. Кто мог? Тайная канцелярия, конечно... но так как погода была не самая к охоте располагающая, эти трое отправились обратно в домик, по пути расхваливая треуголку Шетарди, так удивительно похожую на рябчика...

Дальше я опять умолчу о подсмотренных мною событиях по просьбе некой особы.

И потом я переместился на балкон, где о сем-то живо беседовали теперь уже Иоганна Блументрост с бароном Корфом. Темой была какая-то поездка барона на какой-то кутеж, о которой он просил не распространятся г-жу Блументрост. В общем, они мило кокетничали, а я вернулся в дом.

И дальше я снова смолчу...

Разве что вот рассказать о том, что проснувшись и откушав, Чем Бог послал (точнее, чем солдат приготовил), Володимир опять ушел бродить на место смерти своей невесты. И, разумеется, опять ничего не нашел.

А потом на кухне выяснилось, что Лёвенвольде все с большим усердием искал убийцу Алены. Анна Гавриловна Ягужинская была тут же, и они с Володимиром объединили свои усилия в поисках истины. Ну а с рвение Лёвенвольде они вычислили убийцу - им оказался Будулай, цыган. Потом цыгана тут же на кухне и пороли, чтобы сказал всю правду. Дело было за малым - найти в сугробах брошенный Аленкой со всей
дури брульянт.

Тем временем в сенках Иван Сусанин вел разговоры с Минихом о табакерке.

- Какой-то фы непростой Иван Ифанович! - хитро подваливал немец к солдату. - Зачем фам маленький табакерка? Фы, наферное, знаете про неё что-тто больше? Что ф той маленькой табакерка?

- Бриллианты, - честно ответил Миниху русский солдат.

- Да фы какой-то жук, Ифан Иванович! - круглились глаза у Миниха. - Нетт, чем больше я узнаю про этот маленький табакерка, тем меньше я хочу её находитть.

- Говорите, она была у вас дома. И вы в неё не заглядывали?

- Нетт, не заклядыфал. Зачем??

- Но как, есть табакерка. У неё есть крышечка, крышечку можно открыть...

-Нетт, я не заклядыфать ф табакерка! Честтно не заклядывал.

Судя по круглым глазам Миниха, он не лгал.

Потом цыган утащил что-то из комнаты Скавронских. Кричали, что кошелек. Гардемарины поймали вора в сенях и били валенком. Все хотели принять участие в массовой экзеккуции.

Горин кричал:

- Господа, в очередь!

В общем, потом цыгана увели для допроса. Чем закончилось - не знаю.

Тем временем я поднялся наверх. Миних с Анной Долгорукой и курсантом Оленевым собрались уезжать. Тут же засобирались Катерина Скавронкая, Воронцов и Наталья Головина. В общем, все они собрались и уехали. Напоследок Анна Скавронская добежала до саней сунула Катерине Воронцовой в руки какой-то гранатовый браслет и велела увести его в Москву.

Узнав, что Катерина Скавронская отбыла в Первопрестольную, не предупредив, барон Корф пришел в уныние:

- О, кофарная! Я дарить цфеты, я стоять перетт ней на коленях, а она...

Хоть и немец он, а душевно так страдал, жалко было барона.

В домике осталось очень мало народу. В столовой играли в бильярд, куча народу пошла в лес на место смерти Аленки искать брульянт. Я немного послонялся, послушал как Анна Скавронская сетует Наталье Борисовне, что еёная сестра Катька уехала и оставила её думать в одиночестве. А потом я побрел в лес. Там как раз общими усилиями г-н Левенвольде нашел тот самый брульянт.

Потом он прибежал в домик им хвастаться...

Громадный брульянт ходил по рукам, его смотрели почтительно... я же смотрел, как розовый отблеск падает на лица, и мне почему-то становилось страшно... Лёвенвольде улыбался. Он был счастлив...

- Детточка, фы можете подержать ф руках этот алмаз. Врятт ли фы когда-нибудь еще это сделаете, - со сдержанным ехидством произнесла Иоганна Блументрост, обращаясь не то к Софии Менгден, не то к Катерине Кар. Вера Дмитиревна Рейгель покачала алмаз в ладонях и передала его обратно гофмаршалу...

О чем все они думали все в это мгновение?

Впрочем, нам, домовым, живущим в другом грани мироздания, не дано передать человеку свои ощущения. Может быть, я что-то не так понимаю, но я не рискнул бы прикоснуться к холодным граням этого сокровища. Быть может у людей все иначе...

Однако я был рад, когда вслед за Левенвольде все уехали из домика. Оставили столько мусора, столько грязи после себя. Нам с Володимиром теперь цельный день за господами убирать придется. А ведь еще и Аленку хоронить. Э-эх, все про неё, горемычную, забыли...

 

(c) Деева Анастасия. По мотивам ролевой игры "Царев Домик-2"